Я пришел к Рождеству с пустым карманом. Издатель тянет с моим романом. Календарь Москвы заражен Кораном. Не могу я встать и поехать в гости ни к приятелю, у которого плачут детки, ни в семейный дом, ни к знакомой девке. Всюду необходимы деньги. Я сижу на стуле, трясусь от злости. Ах, проклятое ремесло поэта. Телефон молчит, впереди диета. Можно в месткоме занять, но это — все равно, что занять у бабы. Потерять независимость много хуже, чем потерять невинность. Вчуже, полагаю, приятно мечтать о муже, приятно произносить «пора бы». Зная мой статус, моя невеста пятый год за меня ни с места; и где она нынче, мне неизвестно: правды сам черт из нее не выбьет. Она говорит: «Не горюй напрасно. Главное — чувства! Единогласно?» И это с ее стороны прекрасно. Но сама она, видимо, там, где выпьет. Я вообще отношусь с недоверьем к ближним. Оскорбляю кухню желудком лишним. В довершенье всего, досаждаю личным взглядом на роль человека в жизни.
ни считают меня бандитом, издеваются над моим аппетитом. Я не пользуюсь у них кредитом. «Наливайте ему пожиже!» Я вижу в стекле себя холостого. Я факта в толк не возьму простого, как дожил до Рождества Христова Тысяча Девятьсот Шестьдесят Седьмого. Двадцать шесть лет непрерывной тряски, рытья по карманам, судейской таски, ученья строить Закону глазки, изображать немого. Жизнь вокруг идет как по маслу. (Подразумеваю, конечно, массу.) Маркс оправдывается. Но, по Марксу, давно пора бы меня зарезать. Я не знаю, в чью пользу сальдо. Мое существование парадоксально. Я делаю из эпохи сальто. Извините меня за резвость! То есть все основания быть спокойным. Никто уже не кричит: «По коням!» Дворяне выведены под корень. Ни тебе Пугача, ни Стеньки. Зимний взят, если верить байке. Джугашвили хранится в консервной банке. Молчит орудие на полубаке. В голове моей — только деньги. Деньги прячутся в сейфах, в банках, в чулках, в полу, в потолочных балках, в несгораемых кассах, в почтовых бланках. Наводняют собой Природу! Шумят пачки новеньких ассигнаций, словно вершины берез, акаций. Я весь во власти галлюцинаций. Дайте мне кислороду! Ночь. Шуршание снегопада. Мостовую тихо скребет лопата. В окне напротив горит лампада. Я торчу на стальной пружине. Вижу только лампаду. Зато икону я не вижу. Я подхожу к балкону. Снег на крышу кладет попону, и дома стоят, как чужие. Равенство, брат, исключает братство. В этом следует разобраться.
абство всегда порождает рабство. Даже с помощью революций. Капиталист развел коммунистов. Коммунисты превратились в министров. Последние плодят морфинистов. Почитайте, что пишет Луций. К нам не плывет золотая рыбка. Маркс в производстве не вяжет лыка. Труд не является товаром рынка. Так говорить — оскорблять рабочих. Труд — это цель бытия и форма. Деньги — как бы его платформа. Нечто помимо путей прокорма. Размотаем клубочек. Вещи больше, чем их оценки. Сейчас экономика просто в центре. Объединяет нас вместо церкви, объясняет наши поступки. В общем, каждая единица по своему существу — девица. Она желает объединиться. Брюки просятся к юбке. Шарик обычно стремится в лузу. (Я, вероятно, терзаю Музу.) Не Конкуренции, но Союзу принадлежит прекрасное завтра. (Я отнюдь не стремлюсь в пророки. Очень возможно, что эти строки сократят ожиданья сроки: «Год засчитывать за два».) Пробил час и пора настала для брачных уз Труда — Капитала. Блеск презираемого металла (дальше — изображенье в лицах) приятней, чем пустота в карманах, проще, чем чехарда тиранов, лучше цивилизации наркоманов, общества, выросшего на шприцах. Грех первородства — не суть сиротства. Многим, бесспорно, любезней скотство. Проще различье найти, чем сходство: «У Труда с Капиталом контактов нету». Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе, хватит трепаться о пополаме. Есть влечение между полами. Полюса создают планету. Как холостяк я грущу о браке.
е жду, разумеется, чуда в раке. В семье есть ямы и буераки. Но супруги — единственный вид владельцев того, что они создают в усладе. Им не требуется «Не укради». Иначе все пойдем Христа ради. Поберегите своих младенцев! Мне, как поэту, все это чуждо. Больше: я знаю, что «коемуждо…» Пишу и вздрагиваю: вот чушь-то, неужто я против законной власти? Время спасет, коль они неправы. Мне хватает скандальной славы. Но плохая политика портит нравы. Это уж — по нашей части! Деньги похожи на добродетель. Не падая сверху — Аллах свидетель,— деньги чаще летят на ветер не хуже честного слова. Ими не следует одолжаться. С нами в гроб они не ложатся. Им предписано умножаться, словно басням Крылова1. Задние мысли сильней передних. Любая душа переплюнет ледник. Конечно, обществу проповедник нужней, чем слесарь, науки. Но, пока нигде не слыхать пророка, предлагаю — дабы еще до срока не угодить в объятья порока: займите чем-нибудь руки. Я не занят, в общем, чужим блаженством. Это выглядит красивым жестом. Я занят внутренним совершенством: полночь — полбанки — лира. Для меня деревья дороже леса. У меня нет общего интереса. Но скорость внутреннего прогресса больше, чем скорость мира. Это — основа любой известной изоляции. Дружба с бездной представляет сугубо местный интерес в наши дни. К тому же это свойство несовместимо с братством, равенством, и, вестимо, благородством невозместимо, недопустимо в муже.
Так, тоскуя о превосходстве, как Топтыгин на воеводстве, я пою вам о производстве. Буде указанный выше способ всеми правильно будет понят, общество лучших сынов нагонит, факел разума не уронит, осчастливит любую особь. Иначе — верх возьмут телепаты, буддисты, спириты, препараты, фрейдисты, неврологи, психопаты. Кайф, состояние эйфории, диктовать нам будет свои законы. Наркоманы прицепят себе погоны. Шприц повесят вместо иконы Спасителя и Святой Марии. Душу затянут большой вуалью. Объединят нас сплошной спиралью. Воткнут в розетку с этил-моралью. Речь освободят от глагола. Благодаря хорошему зелью, закружимся в облаках каруселью. Будем спускаться на землю исключительно для укола. Я уже вижу наш мир, который покрыт паутиной лабораторий. А паутиною траекторий покрыт потолок. Как быстро! Это неприятно для глаза. Человечество увеличивается в три раза. В опасности белая раса. Неизбежно смертоубийство. Либо нас перережут цветные. Либо мы их сошлем в иные миры. Вернемся в свои пивные. Но то и другое — не христианство. Православные! Это не дело! Что вы смотрите обалдело?! Мы бы предали Божье Тело, расчищая себе пространство. Я не воспитывался на софистах. Есть что-то дамское в пацифистах. Но чистых отделять от нечистых — не наше право, поверьте. Я не указываю на скрижали. Цветные нас, бесспорно, прижали. Но не мы их на свет рожали, не нам предавать их смерти. Важно многим создать удобства. (Это можно найти у Гоббса.) Я сижу на стуле, считаю до ста.
истка — грязная процедура. Не принято плясать на могиле. Создать изобилие в тесном мире это по-христиански. Или: в этом и состоит Культура. Нынче поклонники оборота «Религия — опиум для народа» поняли, что им дана свобода, дожили до золотого века. Но в таком реестре (издержки слога) свобода не выбрать — весьма убога. Обычно тот, кто плюет на Бога, плюет сначала на человека. «Бога нет. А земля в ухабах». «Да, не видать. Отключусь на бабах». Творец, творящий в таких масштабах, делает слишком большие рейды между объектами. Так что то, что там Его царствие,— это точно. Оно от мира сего заочно. Сядьте на свои табуреты. Ночь. Переулок. Мороз блокады. Вдоль тротуаров лежат карпаты. Планеты раскачиваются, как лампады, которые Бог возжег в небосводе в благоговенье своем великом перед непознанным нами ликом (поэзия делает смотр уликам), как в огромном кивоте. В Новогоднюю ночь я сижу на стуле. Ярким блеском горят кастрюли. Я прикладываюсь к микстуре. Нерв разошелся, как черт в сосуде. Ощущаю легкий пожар в затылке. Вспоминаю выпитые бутылки, вологодскую стражу, Кресты, Бутырки. Не хочу возражать по сути. Я сижу на стуле в большой квартире. Ниагара клокочет в пустом сортире. Я себя ощущаю мишенью в тире, вздрагиваю при малейшем стуке. Я закрыл парадное на засов, но ночь в меня целит рогами Овна, словно Амур из лука, словно Сталин в XVII съезд из «тулки».
Я включаю газ, согреваю кости. Я сижу на стуле, трясусь от злости. Не желаю искать жемчуга в компосте! Я беру на себя эту смелость! Пусть изучает навоз кто хочет! Патриот, господа, не крыловский кочет. Пусть КГБ на меня не дрочит. Не бренчи ты в подкладке, мелочь! Я дышу серебром и харкаю медью! Меня ловят багром и дырявой сетью. Я дразню гусей и иду к бессмертью, дайте мне хворостину! Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека! Выносите святых и портрет Генсека! Раздается в лесу топор дровосека. Поваляюсь в сугробе, авось остыну. Ничего не остыну! Вообще забудьте! Я помышляю почти о бунте! Не присягал я косому Будде, за червонец помчусь за зайцем! Пусть закроется — где стамеска!— яснополянская хлеборезка! Непротивленье, панове, мерзко. Это мне — как серпом по яйцам! Как Аристотель на дне колодца, откуда не ведаю что берется. Зло существует, чтоб с ним бороться, а не взвешивать на коромысле. Всех скорбящих по индивиду, всех подверженных конъюнктивиту, всех к той матери по алфавиту: демократия в полном смысле! Я люблю родные поля, лощины, реки, озера, холмов морщины. Все хорошо. Но дерьмо мужчины: в теле, а духом слабы. Это я верный закон накнокал. Все утирается ясный сокол. Господа, разбейте хоть пару стекол! Как только терпят бабы? Грустная ночь у меня сегодня. Смотрит с обоев былая сотня. Можно поехать в бордель, и сводня — нумизматка — будет согласна. Лень отклеивать, суетиться. Остается тихо сидеть, поститься да напротив в окно креститься, пока оно не погасло. «Зелень лета, эх, зелень лета! Что мне шепчет куст бересклета? Хорошо пройтись без жилета! Зелень лета вернется. Ходит девочка, эх, в платочке. Ходит по полю, рвет цветочки. Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки. В небе ласточка вьется».


Источник: rupoem.ru

Продолжаем знакомство с творчеством безусловно талантливого и неординарного поэта. Далеко не все лучшие строки были приведены нами в прошлой подборке, а не включить их было нельзя, поэтому ловите же тематическое продолжение!

1. "Не выходи из комнаты…"

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно — возглас счастья.
Только в уборную — и сразу же возвращайся.

О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
и кончается счетчиком. А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.
Ты написал много букв; еще одна будет лишней.


Не выходи из комнаты. О, пускай только комната
догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито
эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.
Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

2. Письмо

Мне жаль, что тебя не застал летний ливень
В июльскую ночь, на балтийском заливе…
Не видела ты волшебства этих линий.

Волна, до которой приятно коснуться руками.
Песок, на котором рассыпаны камни.
Пейзаж, не меняющийся здесь веками.

Мне жаль, что мы снова не сядем на поезд,
Который пройдет часовой этот пояс,
По стрелке, которую тянет на полюс.

Что не отразит в том купе вечеринку
Окно, где все время меняют картинку,
И мы не проснемся на утро в обнимку.


Поздно… ночью… через все запятые дошел наконец до точки.
Адрес. Почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки.
Тихо. Звуки. По ночам до меня долетают редко.
Пляшут буквы. Я пишу и не жду никогда ответа.
Мысли. Рифмы. Свет остался, остался звук – остальное стерлось.
Гаснут цифры. Я звонил, чтобы просто услышать голос.
Всадник замер. Замер всадник, реке стало тесно в русле.
Кромки… грани… Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве.

3. Одиночество

Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.


Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

4. Postscriptum

Как жаль, что тем, чем стало для меня
твоё существование, не стало
моё существованье для тебя.
…В который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом,
в отчаянной попытке возвеличить
момент соединения… Увы,
тому, кто не умеет заменить
собой весь мир, обычно остается
крутить щербатый телефонный диск,
как стол на спиритическом сеансе,
покуда призрак не ответит эхом
последним воплям зуммера в ночи.

5. "Я всегда говорил, что судьба игра…"

Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.

Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Слова после таких стихов излишни. Мы надеемся, эта подборка была для вас полезной. Читайте и будьте счастливы!

Источник: zen.yandex.com

Судьба Иосифа Бродского аналогична в целом судьбам многих русских поэтов XX века – власти он был неугоден, был изгнан из страны, и умер, так и не вернувшись на Родину. Впрочем, в отличие от многих, Бродский дожил до «перестройки», во время которой его реабилитировали, и вернуться вполне мог – просто не успел. Впрочем, его жизнь за рубежом сложилась хорошо. Так что его биография – история не столь трагическая, как у большинства коллег по цеху.
 
Бродский скончался в США 28 января 1996 года. Уже при жизни он по праву считался одним из величайших русских поэтов ХХ века – не даром Бродский в 1987 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Иосиф Бродский стихи и эссеистику писал как на русском, так и на английском языках.
                                                
Рождение, юность, раннее творчество
Бродский родился незадолго до войны – 24 мая 1940 года, в Ленинграде. Войну семья встретила в городе, и в эвакуацию уехала только в 1942 году, вернувшись после прорыва блокады.
 
В школе Бродский учился плохо, однажды даже оставшись на второй год, в Нахимовское училище принят не был. В итоге бросил школу в восьмом классе, и устроился на завод. В молодости также много работал в геологических экспедициях на севере страны.
 
Несмотря на всё это, Бродский много читал, изучал языки, и уже в 17-18 лет начал писать. Стихи Иосиф Бродский в те годы создавал под сильным влиянием Слуцкого, Цветаевой, Мандельштама, и других. К 1960, всего 20 лет отроду, он уже активно вращался в литературных и поэтических кругах, был лично знаком со многими советскими классиками.
                        
Преследования со стороны властей, суд и ссылка
В конце 1963 против Бродского, уже известного поэта и переводчика, в печати была развёрнута целая кампания. Его обвиняли в антисоветском творчестве (при этом откровенно перевирая тексты стихов), и «паразитическом» образе жизни, тунеядстве. Впрочем, самого поэта в то время эта проблема волновала мало – он тяжело переживал разрыв со своей музой, художницей Мариной Басмановой, и даже пытался покончить с собой.
 
В начале следующего, 1964 года, Бродского всё-таки арестовали. На волне всех этих тяжёлых переживаний у него случился серьёзный сердечный приступ (а ведь он был ещё совсем молодым человеком), но, к счастью, поэта спасли. Суд приговорил Бродского за тунеядство к пяти годами трудовой ссылки, и отправлен в Архангельскую область. Приговор вызвал бурную реакцию в зарубежной прессе, и немало способствовал развитию диссидентства в Советском Союзе.
 
Впрочем, и в ссылке он активно творил, более того – именно там Бродский по-настоящему сформировался, как поэт. Продлилась ссылка недолго, около полутора лет – Бродскому разрешили вернуться в Ленинград благодаря давлению общественности и видных деятелей литературы – как иностранных, так и советских.
 
После ссылки, эмиграция
Вернувшись, Бродский обрёл огромную популярность – и как поэт, и как некий борец с советской властью, хотя сам он всегда пытался откреститься от этого образа. Зато именно благодаря этому стихи Иосифа Бродского стали очень популярны на Западе. В то же время, печататься в СССР он не мог категорически, официально считался лишь переводчиком. Всё шло к эмиграции.
 
В мае 1972 сотрудники КГБ поставили вопрос ребром: либо немедленный отъезд, либо тюрьма или психбольница. Выбор был очевиден, и Бродский отправился в Вену. Сразу же его пригласили работать в Мичиганский университет, и поэт поселился в США.
 
Здесь Иосиф Бродский стихи и эссэ писал как никогда активно, в том числе на английском языке, много печатался, занялся драматургией. Вскоре после получения Нобелевской премии он был реабилитирован, всё чаще шла речь о возвращении. Но вернуться Бродский не успел. С молодости поэта преследовали проблемы с сердцем, и внезапный инфаркт прервал его жизненный путь в 55 лет. 

© Poembook, 2013
Все права защищены.
 

Источник: poembook.ru